Облако тегов:
Антисобытие года, ГИТИС, Гоголь-центр, голосование, гранты, заявление, Золотая маска, Кибовский, Кирилл Серебренников, Комсомольск-на-Амуре, Координационная группа, лекция, Министерство культуры, Минкульт, московский Департамент культуры, Новосибирск, новые члены АТК, Ольга Любимова, Открытое письмо, письмо, Полицейское насилие, премия АТК, Просветительская деятельность, Протесты, Санкт-Петербург, Седьмая студия, Сергей Афанасьев, Серебренников, следственный комитет, Событие года, Софья Апфельбаум, Спектакль года, СТД, суд, театральные СМИ, фестиваль, хроника, Человек года, чувства верующих, Школа театрального блогера, экспертиза, Юлия Цветкова, Юлия Цветкова, режиссера
Журнал "Театр"

Петербургский театральный журнал

Музыкальная критика

Современные русские композиторы

Театральная критика

Шуберт, или Блаженство

Что думают о Шуберте современные композиторы

КоммерсантЪ / Суббота 08 февраля 1997
Александр Вустин (Москва): В великой четверице -- Бах, Бетховен, Моцарт, Шуберт -- он мой самый любимый. Догадываюсь, что это был человек исключительной привлекательности -- хотелось бы сидеть с ним за кружкой пунша и просто быть около него. Конечно, великий мелодист, первый и последний. Он завершает целую эпоху или находится на грани. По сравнению с классиками он кажется романтиком, по сравнению с романтиками кажется классиком. Шуберт -- это вечерний свет великой музыки, закат, понимаете? Мой эталон формы -- Бетховен. Но песенная форма Шуберта...
Говоря о Шуберте, нельзя не упомянуть Денисова. Это был его любимейший композитор, и намного раньше, чем он дописал "Лазаря". Он первый, кому надо было задать этот вопрос.
Валентин Сильвестров (Киев): Шуберт демонстрирует нам через свой слабый стиль... Его музыка вроде бы доступная, обычная... В свое время она была как будто домашней. Но это обманчивая штука. Обычность? Это музыкальное ничто -- пыль, интервалы, доступные среднему музыканту. И слабые сочинения отличаются от сильных очень незаметно -- не удалось, ну и ладно. Но часто ничто превращалось в что -- вроде ничего не случилось, а забыть уже нельзя. Главное у Шуберта -- мелодия, невидимая композиторская работа, работа в слухе, интимная связь со словом и поэзией. Бывало, что кто-то из неизвестных композиторов, даже дилетантов, вдруг мог написать песню, которая становилась народной. Потому, что когда он писал, он не знал, что нельзя писать каких-то интервалов. Позже весь мир может преклониться перед такой вещью, но не потому, что она открывает что-то: в том, что давно надоело, возникает опять живое. Мы жили в эпоху ориентации на новизну иного типа. Когда я начинал, Шуберт казался мне поп-композитором. Есть разные формы инерции, закрывающие нам уши: до сих пор многие балдеют, услышав удар по деке, а услышав простой интервал, думают, что им все ясно, а на самом деле -- ничего. Потом я обнаружил у Шуберта то новое, что приходит из старого и всем ведомого, всем надоевшего.
Жерар Гризе (Париж): Я вижу в Шуберте одного из самых больших мелодистов всех времен. Исходя из двух-трех нот он мог написать мелодию; в этом его можно сравнить единственно с Мусоргским. Созданные им мелодии будто всегда существовали, в них чувствуется что-то фольклорное, будто они родом из далекой австрийской деревушки... И эти мелодии самодостаточны. Кроме того, Шуберт оригинален своим отношением к времени, что связано с его построением гармонии. Время в его музыке, в отличие от Бетховена, лишено направления -- Шуберт без конца возвращается назад, так что мы часто не понимаем, куда же он направляется. В его тональностях легко блуждать, причем блуждать с удовольствием. Этим он напоминает мне кинорежиссера Вима Вендерса. Время Шуберта можно определить как "время экстаза", а музыку -- как "положение вещей", и в этом ему близки также Луиджи Ноно и Мортон Фелдман.
София Губайдулина (Аппен, Германия): Мое отношение к Шуберту лучше выражают не мои слова, а написанный мною для Ирены Графенауэр и Гидона Кремера "Экспромт". Получился как бы разговор между Шубертом (материал из Экспромта As-dur, op. 90 #4) и мной. При всей дистанции между собеседниками -- временной, национальной, стилистической -- "разговаривать" мне было удивительно легко и свободно. Именно эти два свойства, легкость и свобода, вместе с искренностью и естественной глубиной кажутся мне самыми важными у Шуберта. Это становится нам все нужнее в нашей жизни. В этом я вижу и особую актуальность музыки Шуберта сегодня.
Тристан Мюрей (Париж): Говорить мне, собственно, нечего. Об актуальности Шуберта даже и думать смешно. Мне как композитору Шуберт не дает ничего; ничего не дает и как слушателю. Эти сонаты я нахожу скучными. Вот и все. Прошу вас обратиться ко мне, когда тема будет поинтереснее.
Янис Ксенакис (Париж): Я исключительно люблю Шуберта. Он отличается от других композиторов своей эпохи. Бедняга, он считал себя ниже Бетховена, в то время как внес в музыку нечто очень новаторское.
Джордж Рочберг (Филадельфия): Его влияние на XIX век очевидно, но что касается XX-го, то оно только возрастает. И возрастает потому, что мы нуждаемся в его музыке как в пище для наших душ. Мы находимся на исходе ужасного столетия, и я очень рад, что оно кончается. В моей музыке я прошел через ряд приключений. Мальчишкой я писал тональную музыку на языке Шуберта и Брамса. Позже освоил -- в своем варианте -- 12-тоновую систему. Но потом понял, что не могу продолжать в этом духе, и нашел путь возвращения на тональное плато. Это была тяжелая работа. Кто-то может считать, что тональную музыку писать легко. Я готов их уверить, что это самое трудное дело в мире. В тональной музыке не спрячешься: все, что выражает твои нужды -- или отсутствие таковых, -- на виду. И это возвращает нас к величию Шуберта. Откровенно говоря, не могу сказать, что Шуберт имел на меня прямое влияние. Я всегда, с 17-18 лет, более напрямую слушал Брамса. Но когда я преподавал и обращался к Шуберту, то бывал поражен тем, что находил. Научиться писать хорошую мелодию нельзя. У Шуберта этот дар был от Бога. В одном письме он рассказал про шесть песен, написанных в один день. Это за пределами возможностей даже тех, кто пишет поп-музыку или мюзиклы. Меня поражало и то, насколько Шуберт был впереди своего времени в гармоническом плане. Его продвижение в мир хроматизмов зашло гораздо дальше, чем было принято считать еще 50-75 лет назад. Тоже интуитивно: он нигде не мог этому научиться. У него был невероятный, божественный слух, он экспериментировал в гармонических мирах, полных хроматических головоломок, которые и по сей день нам не до конца понятны. Такой человек для меня чрезвычайно привлекателен!
Арво Пярт (Берлин): Шуберт и Моцарт, оба они нимало не думали о каком-то прогрессе в искусстве... Как бы это было прекрасно -- иметь такого друга, как Шуберт!
Гэвин Браэрз (Лестер, Англия): Особое восхищение вызывают, конечно, его песни. Когда я работаю над вокальными сочинениями -- сейчас, к примеру, пишу оперу, недавно закончил несколько песен, -- меня всегда вдохновляет то, как Шуберт обращается с текстом: это отношение текста не просто к вокальной линии, но и к аккомпанементу. Кроме того, меня восхищает то, как он обращается с самой простой гармонической схемой, -- например, в струнном Квинтете.
Владимир Тарнопольский (Москва): Я бы предложил ввести единицу измерения: шубертовское начало. Для меня это один из синонимов "музыки" -- критерий музыкальности исполнителя или композитора, лакмусовая бумажка... Но, как всякое явление, Шуберт имеет две стороны. В шубертовскую тогу лестно рядиться, и много композиторов теперь пишут "красивую" музыку, говоря о Шуберте. Кумиризация Шуберта таит много опасностей, рядиться в одинокого Шуберта -- опасная поза. Шуберта нужно любить полнокровно, полноценно, в широком контексте. Что меня в Шуберте поражает -- это как он выполняет структуры, технически -- поразительная синтаксическая организация, что-то кейджевское. Например, первые четыре такта -- как положено, а остаток -- пустой, общие формы, даже нет суммирования никакого -- чистая звучащая материя, чистая музыка. Если у Бетховена все эти структуры наполнены, то у него очищены, пусты -- Ничто в кейджевском смысле. Есть и вещи культурологические: в разработке финала до-мажорной симфонии, помните, звучит нечто очень напоминающее финал Девятой симфонии Бетховена? Нельзя сказать, что это сознательная цитата или аллюзия, но нельзя и не заметить! Как будто Великое Бессознательное вступает в диалог с гигантом эпохи. Это неформулируемый, недекларируемый подход, чистая творческая интенция. В ми-бемоль-мажорном Экспромте что там есть, кроме гамм? Но звучит нечто другое, чем то, что написано. И не человек даже звучит -- человек был не Бог знает какой интересный и ничего особенного не совершил, -- звучит медиум.
Георгий Свиридов (Москва): Его музыка живет не насаждаемая никем, живет в собственной жизнестойкости. Шуберт первым почувствовал человека-сироту, первым почувствовал город как вместилище трагических переживаний, пагубность города, заброшенность человека -- еще тогда, когда немного было таких городов. Любимые исполнители Шуберта? Нет, мне совершенно безразлично, кто играет -- Иванов, Петров, Кацнельсон, разницы нет. Главное -- сама музыка, замечательные мелодии. А это самое трудное и самое ценное.
Елена Фирсова (Кильский университет, Англия): Самое главное, что Шуберт сделал, -- это песни. До него этот жанр не был таким важным. Меня никогда не удовлетворяла его форма, это не самая сильная его сторона. "Божественные длинноты" все-таки слишком длинные, он слишком много делает повторов, а не развития... Это бывает скучновато: в этом смысле его играть приятнее, чем слушать, хотя и играть иногда тоже... Раньше я больше преклонялась перед авторитетами, и думала -- это моя вина, что я не понимаю. А теперь нет.
Джон Годфри (Лондон): Шуберт? Больше повторений, чем у Стива Райха.
Александр Кнайфель (Петербург): Шуберт для меня -- настоящий утешитель, как в молитве Святому Духу: утешитель в самом прямом и точном смысле слова. Он, конечно, не мог не чувствовать божественного прикосновения. Он чистый лирик, то есть глубинный поэт -- больше, чем Шопен. Даже больше поэт, чем композитор. Представим себе: Рождество, событие космическое, происходит в вертепе, пещере; вечно и неотрывно от будничного. Так и у Шуберта. Его можно поставить в один ряд с Бахом -- это мастера будней. В истории музыки Шуберт -- личность беспрецедентная. Поза, претензия на мессийность -- повальная болезнь в романтическую эпоху -- у него органически отсутствовала. Шуберт -- из первых экзистенциалистов.
Тео Лувенди (Амстердам): Я не большой любитель романтиков. Но Бетховен и Шуберт -- последние композиторы XIX века, которые мне нравятся.
Колин Мэтьюс (Лондон): Более всего в Шуберте меня трогает невинность, которую невозможно заново возродить. С одной стороны -- он композитор, стоящий в тени Бетховена, и не новатор. С другой стороны, в потенциале -- один из величайших композиторов, когда-либо живших. Он был всего на 16 лет старше Вагнера. Если бы он был жив в 1857 году -- то неизвестно, каким был бы "Тристан".
Кевин Воланс (Дублин): Главное -- ритм! Неоднозначность тактов и акцентов! Слабые и сильные доли у него не буквальны -- этому меня научил Алоис Кантарский (Воланс играет по телефону на рояле). И -- терцовые соотношения. Шуберт -- один из первых, кто начал ломать мажорно-минорную систему. Я ставлю его в один ряд с Бетховеном, Моцартом, Бахом, куда не ставлю, к примеру, Малера, а его часто с Шубертом сравнивают. Должен сказать -- может быть это личный предрассудок, -- не люблю симфоний, с бетховенскими они сравниться не могут. Люблю фортепианные сонаты: они не следуют тому логическому стереотипу, который определил Бетховен, а вернее -- музыковеды после Бетховена; поэтому их так долго не признавали. Они несовершенны по форме, но это не делает их менее важными. То, что Бетховена легче и интереснее анализировать, ничего не значит. А до-мажорный струнный Квинтет -- вообще одно из самых великих произведений камерной музыки, когда-либо написанных.
Лу Харрисон (Эптос, Калифорния): В конце последней войны в Европе Вирджил Томпсон беседовал с русским генералом, который, будучи в Вене первый раз в жизни, положил букет красных роз на могилу Шуберта. Я надеюсь сделать то же самое, когда окажусь в Вене в мае этого года, впервые в моей жизни. Моя любовь к музыке Шуберта пробудилась, когда я начал писать рецензии для New York Herald Tribune и слушал много Шуберта в концертах. Красота его длинных мелодических линий перенесла сущность формы с конструкций, основанных на мотивном развитии, на запоминающиеся песенные структуры. Дар Шуберта писать мелодически в симфонических масштабах -- вот что незабываемо. Как и многие из его драматических песен. Не так давно исследователи установили, что, наряду с Чайковским и божественным Мистером Генделем, Шуберт был геем и принадлежал к этому братству. Я ощущаю особенное с ним родство. Да будет вечно петь его прекрасная музыка!
Александр Попов (Петербург): Меня всегда потрясала его ранняя смерть. А также то, что он сам не мог оценить свой гений и вел скромную жизнь маленького человека. Современники тоже это не осознали. Шуберта два раза перезахоранивали, но наконец он обрел покой рядом с Бетховеном.
Владислав Шуть (Дарлингтон): Даже устрашающая массовая популярность, пожирающая своих любимцев, неспособна поглотить нетускнеющую свежесть его музыки. Я любил его всегда, даже в период "ниспровержения идолов", через который проходит, наверное, каждый композитор. Невозможно чему-либо научиться у Шуберта, как невозможно научиться быть ребенком. Композитору полезнее изучать Бетховена и Шенберга. Известно, как Бетховен шлифовал свои темы, отсекая, как Микеланджело, все лишнее. Этому до известной степени можно научиться. Но нельзя научиться шубертовской интуиции, которая была у него чуть ли не единственным инструментом творчества. Шуберт остался вечно молодым, ему не было отпущено многих лет "усложняющего процесса". Неоконченная симфония его жизни останется вечной загадкой.
Виктор Екимовский (Москва): Никакого отношения у меня к нему никогда не было. Спокойно отношусь. Ни да, ни нет. Про Шумана мог бы сказать, что не нравится, а про Сибелиуса -- что нравится, и почему. А про Шуберта? Есть, конечно, несколько гениальных мелодий, признаю. Но поскольку я вокальную музыку вообще не люблю, мне это как-то далеко. Большинство симфоний не нравилось. Выражение "божественные длинноты" раздражало. Никогда не думал о нем. Мимо и мимо.
Леонид Десятников (Петербург): Мои взаимоотношения с музыкой Шуберта столь интимны, что необходимость праздновать его юбилей вместе со всем прогрессивным человечеством угнетает меня. Кстати, это также день рождения моей мамы. 31 января в 200-й раз слушал чудесную до-мажорную фантазию в исполнении Адольфа Буша и Рудольфа Серкина (запись 30-х годов) -- "полное блаженство" без рефлексии и болезненных содроганий.
И еще маленькое эссе, пришедшее, когда верстался номер. Фрэнк Динаэр (Лондон):
-- Невероятная популярность Шуберта в наше время говорит что-то о нас самих, о том, что мы есть в конце XX века. Каков лучший способ наполнить концертный зал? Включите в программу "Форельный квинтет" -- и аншлаг гарантирован. Или лучше это выразить от обратного: взаимоотношения женского и мужского в людях и в искусстве, что так занимает нас сейчас, -- это те идеи, которые позволяют нам проникнуть в мир Шуберта. Возьмите Бетховена -- там все иначе: напор, драматизм, неоспоримая "мужественность", вызывающая в нас колебание.
Многое в Шуберте для нас открыл Мортон Фелдман: его длинные формы смягчили наши требования строгой архитектоники формы. Так, после того как мы поняли сущность музыки Кейджа, Эрик Сати вдруг стал казаться важным композитором. Когда слышишь великого исполнителя Шуберта -- Шнабеля или Брендля, то ощущаешь особое течение времени, так же как ощущаешь его у Фелдмана. Трудно сказать, как Фелдман создает это течение, но мы слышим, что последовательности созвучий в нем не случайны. То же и в шубертовской, внешне неорганизованной форме.
На днях я смотрел документальный фильм под названием "Девушка во Льду" ("Ice Maiden", или "Снегурочка") -- о том, как в Монголии раскопали захоронение, тело женщины, тысячелетия пролежавшее в леднике. Весь процесс раскопок, споров между археологами и местным населением о том, кому она принадлежит, только усилил ощущение неуместности вторжения -- зачем открывать эту могилу, почему мы не уважаем ритуальную природу чужой культуры? И весь фильм шел под Шуберта. Я задумался: почему? Наверное, режиссер считал, что в его музыке что-то отражает суть фильма. И почему-то мне показалось, что он прав... Меня больше всего занимает вопрос: каково будет значение Шуберта в следующем веке?

Облако тегов:
Антисобытие года, ГИТИС, Гоголь-центр, голосование, гранты, заявление, Золотая маска, Кибовский, Кирилл Серебренников, Комсомольск-на-Амуре, Координационная группа, лекция, Министерство культуры, Минкульт, московский Департамент культуры, Новосибирск, новые члены АТК, Ольга Любимова, Открытое письмо, письмо, Полицейское насилие, премия АТК, Просветительская деятельность, Протесты, Санкт-Петербург, Седьмая студия, Сергей Афанасьев, Серебренников, следственный комитет, Событие года, Софья Апфельбаум, Спектакль года, СТД, суд, театральные СМИ, фестиваль, хроника, Человек года, чувства верующих, Школа театрального блогера, экспертиза, Юлия Цветкова, Юлия Цветкова, режиссера Антисобытие года, ГИТИС, Гоголь-центр, голосование, гранты, заявление, Золотая маска, Кибовский, Кирилл Серебренников, Комсомольск-на-Амуре, Координационная группа, лекция, Министерство культуры, Минкульт, московский Департамент культуры, Новосибирск, новые члены АТК, Ольга Любимова, Открытое письмо, письмо, Полицейское насилие, премия АТК, Просветительская деятельность, Протесты, Санкт-Петербург, Седьмая студия, Сергей Афанасьев, Серебренников, следственный комитет, Событие года, Софья Апфельбаум, Спектакль года, СТД, суд, театральные СМИ, фестиваль, хроника, Человек года, чувства верующих, Школа театрального блогера, экспертиза, Юлия Цветкова, Юлия Цветкова, режиссера
Журнал "Театр"

Петербургский театральный журнал

Музыкальная критика

Современные русские композиторы

Ассоциация музыкальных критиков