Облако тегов:
IATC, Антисобытие года, АРТ Корпорейшн, Беларусь, ГИТИС, Гоголь-центр, голосование, гранты, Дальний Восток, Евгений Миронов, заявление, Золотая маска, Кибовский, Кирилл Серебренников, Комсомольск-на-Амуре, Константин Райкин, Координационная группа, лекция, Министерство культуры, Минкульт, московский Департамент культуры, Никитинский театр, Новосибирск, новые члены АТК, Ольга Любимова, Открытое письмо, письмо, Полицейское насилие, премия, премия АТК, Просветительская деятельность, Протесты, Реальный театр, режиссер, Санкт-Петербург, Седьмая студия, Сергей Афанасьев, Сергей Левицкий, Серебренников, следственный комитет, Событие года, солидарность, Софья Апфельбаум, Спектакль года, СТД, суд, театр Современник, ТЕАТР., Театральная Школа Константина Райкина, театральные СМИ, ТЮЗ, Украина, фестиваль, хроника, цензура, Человек года, чувства верующих, Школа театрального блогера, экспертиза, Юлия Цветкова, Юлия Цветкова, режиссера, Якутия
Журнал "Театр"

Петербургский театральный журнал

Музыкальная критика

Современные русские композиторы

Театральная критика

Это были вечера и ночи в разговорах о метафизике

Михаил Шемякин о Якове Друскине

московский наблюдатель / Пятница 01 ноября 1996
Работа в галерее «Дом Нащокина», которая истово проводит в жизнь политику возвращения художников-изгнанников на Родину, я месяцами рассматривала серии акварелей Михаила Шемякина «Ангелы смерти». Они заставляли вспомнить «вестников» – фантастический образ из произведений Хармса. Именно эти мрачноватые работы казались самыми существенными на выставке Шемякина, которая в основном состояла из красочных литографий, явно предназначенных на продажу. Составляя пресс-релиз, перечитывая изложение «метафизических теорий» Шемякина, я уверилась в предположении, что этот художник имеет собственное отношение к столь близкой ему поэтике знаменитой ленинградской «андерграундной» группе 20-х годов – ОБЭРИу.
На секунду вырвав художника из суеты рекламной кампании, буквально перехватив его на пути от одной телекамеры к другой, я спросила его о том, насколько близок ему Хармс и Введенский. Шемякин ответил, что он иллюстрировал их еще в знаменитом альманахе «Аполлон». Но главное открылось случайно – узнал он об обэриутах от Якова Семеновича Друскина, с которым был близко знаком до эмиграции.
Мы очень мало знаем об этом человеке. А ведь именно Друскин не только сохранил архив Хармса, спасая рукописи из-под обломков разбомбленной квартиры и долгие годы с риском для жизни пряча эти крамольные в советские времена тексты, но и описал их, объяснил законы, по которым мир «реального искусства», мир «вестников», существует. Об этом его подвиге известно всем, кто интересовался ОБЭРИу.
Как философ Друскин тоже становится все более известным и доступным. Кроме ряда публикаций в специальных изданиях, посвященных чинарям, и обэриутам, сестра Друскина, Лидия Семеновна, готовит к печати собрание его сочинений. О его подвижнической жизни многое сообщают фотографии 60-х годов, без которых не обходится ни одна публикация об ОБЭРИУ. Обычно не имеющие авторства, эти фотографии воспроизводят облик странного и прекрасного человека. Огромными глазами он смотрит сквозь объектив фотокамеры в далекие запредельные миры.
В американском издании произведений Друскина, любезно присланном мне публикатором Генрихом Орловым, я обнаружила, что фотографии имеют копирайт Шемякина, и при следующей встрече с художником я стала его пытать: что рассказывал Друскин во время их встреч в 60-е годы о своих друзьях-обэриутах?
Михаил Шемякин. О его взглядах на группу ОБЭРИУ мы никогда не говорили. В основном наши разговоры были о музыке, о религиозных проблемах и задачах. Однажды он рассказал мен, как спас рукописи Введенского, когда во время обыска сел на них. Единственное, что вспоминается мне в связи с Яковом Семеновичем и группой ОБЭРИУ, – у него был такой застекленный шкафчик с книгами и там всегда были прикреплены оригиналы рукописей и разрисованные стихотворения, по-моему, в основном Введенского.
Познакомил меня с ним друг моей юности, блестящий музыковед, специалист по Габриэлю Форе, опубликовавший несколько книг о творчестве этого композитора, Сергей Сигитов, который был студентом его брата, Михаила Семеновича Друскина, тоже известного музыковеда. Когда я впервые попал к Якову Семеновичу, то был совершенно потрясен, прежде всего его внешностью. Это было лицо средневекового монаха. Потрясали его руки, и совершенно высохшая фигура. И глаза, которые запомнились мне на всю жизнь, – большие, всевидящие и всепонимающие, глаза святого или пророка.
Жил он в абсолютной гармонии со всем своим обликом. Моим первым впечатлением от его мастерской было ощущение, что я попал в келью Савонароллы, которая всегда была образцом того, как должен жить человек, сообразуясь со своими эстетическими понятиями. Его строгость был близка мне – я подражал этому монаху-фанатику. В комнате Якова Семеновича стоял неполированный шкаф орехового древа, напоминающий монастырскую мебель, и прямо на полу магнитофон «Днепр» со знаменитыми кассетами, которые всегда рассыхались. Шкаф, который декорировал рукописи, был забит: первая полка – самиздат и вещи, которые Я.С. (они были близки ему по духу, по мировоззрению, это можно понять из его философских трудов), а все остальные полки были забиты магнитофонными лентами. У него в то время было полное собрание моего любимого композитора Антона Веберна, Алана Берга, Арнольда Шёнберга, Карла-хайнца Штокхаузена. Именно Друскин открыл мне мир атональной музыки.
Первое, что он предложил мне послушать однажды вечером, вернее, петербургской ночью, был «Лунный Пьеро» Шёнберга в исполнении Элизабет Шварцкопф, которую он тоже очень любил. Яков Семёнович, фигура которого, казалось, светилась в полумраке, его глаза и звуки Шёнберга врезались в мою память.
Яков Семёнович проникся ко мне симпатией. Мне казалось, он всегда был рад моему приходу. Я заставал его в одиночестве: он любил лежать и слушать Веберна или что-то писал. Он владел несколькими языками, в совершенстве немецким, и был одним из блестящих переводчиков знаменитой книги Альберта Швейцера «Иоганн Себастиан Бах». У меня дома лежит этот том на немецком языке, подписанный Я.С. На маленькой кухонке велись беседы о возникновении мира, о падении человека. У Я.С. был кот Тимка булгаковских размеров, полосатый с громадными некошачьими глазами. Кот и его хозяин были и по глазам, и по своей внутренней замкнутости похожи друг на друга. Яков Семёнович всегда говорил мне: «Тимка не пал, а мы, люди, пали». Однажды Я.С. сказал: «Я несу большую и страшную трагедию в своей жизни, потому что, являясь христианином, я, увы, не крещён». Когда я спросил, в чем же дело, столько соборов и священников, есть монастыри, он сказал: «Я не нахожу достойного человека, который мог бы меня крестить». Поскольку я через несколько лет был изгнан из России, то до сих пор не знаю, принял ли крещение Яков Семёнович. Но то, что это был убежденный христианин, я знаю, поскольку мы много беседовали о Евангелии, о сущности евангельских истин.
В основном мы беседовали о сугубо метафизических проблемах. Возможно, ему было интересно, как говорится, вещать и слушать возражения, спорить со мной на эти темы. Ингода приходил Сергей Сигитов, Яков Семёнович выпивал традиционную чекушку и становился все воодушевлённее, теории принимали все более метафизический характер. Мы всё это выслушивали, хотя многие вещи были нам непонятны. В то время Сигитов жил у меня в мастерской, и потом мы иногда среди ночи вдруг начинали вспоминать, как расширялись глаза у Якова Семёновича, становились все круглее и круглее, и он говорил: «А вы знаете, что мир пришел из точки и в точку уходит…» Пальцы у него были фантастические, руки вытянутые, костлявые. Нам явился образ Я.С., и эта «точка» начинала сводить с ума. Мы до утра хохотали, накручивая супреметафизические высказывания. Хотя каждый из нас глубоко чтил Я.С. и его учение.
Я в то время начинал заниматься фотографией. У меня был простенький аппарат «Киев», и я снимал своих друзей, поэтов. Они в то время были абсолютно неизвестны, но у меня было ощущение, что и 60-е годы, и мои друзья – историческое явление. Это было настоящее петербургское подполе, ныне их имена знает каждый культурыный человек в России. Понимая, что передо мной философ необычайно больших высот оригинальнейших взглядов и откровений, я решил сделать несколько фотографий Якова Семёновича. Когда я ему сказал об этом, он ответил: «Знаете, Миша, я никогда никому в жизни не позволял себя снимать, но, уважая вас как художника, думаю, что именно вы сможете сделать мой настоящий фотопортрет». Я поработал несколько дней с фотокамерой, а когда принес и показал Якову Семёновичу его портреты,, ему больше всего понравился тот, на котором он заслонил свое лицо Тимкой, и вместолица великого философа возникла кошачья голова. Он был очень доволен этим снимком и другими тоже, потому что фотографии получились серьезными, передающими атмосферу жизни философа-аскета.
У Якова Семёновича хранилась фотография посмертной маски любимого им Шёнберга. Она у него лежала на столе, он жил настолько бедно, что у него даже на простую рамочку не было денег. Посмертная маска Шёнберга производит феноменальное впечатление. Это лицо фанатика, средневекового монаха с необычайно тонкими чертами. Интересно, что когда мы говорили об облике художника, Яков Семёнович сказал: «Настоящий художник никогда не похож на художника. Возьмите Рубинштейна. Какой художественный облик, львиная грива волос и – довольно неинтересная музыка. И посмотрите на Шёнберга». Потом мы разговорились о моем любимом художнике, которого Яков Семёнович тоже очень любил, – Тёрнере. Мы вспомнили, как он не хотел быть похожим на художника: Всегда одевался под капитана каботажного судна, а свои маленькие альбомчики для акварели прятал в карман куртки. Хотя мы сошлись на том, что Бетховен и выглядел артистично, и музыку писал гениальную.
Еще была одна забавная история, связанная с ним. Я всегда восторгаюсь строгостью, лаконичностью, суровостью нидерландских мастеров. Собственно натюрмортов они в то время не писали, на религиозных картинах были композиции – предвестники голландских. И вот я увидел у Якова Смёновича алюминиевую мятую солдатскую тарелочку, и вторую – темную из пластика (а пластик был тогда только-только изобретен «укроп помидорычами»). Тарелка была темная и обожженная, видимо люди ставили на конфорку, Я стал клянчить у Якова Семёновича эти тарелки для своих натюрмортов, он вытаращил на меня глаза и сказал: «Вам это нравится? Возьмите». Я унес эти тарелки, и мне даже удалось перевезти их через границу. КГБ запретил мне брать чемодан, но эти две тарелочки находились в пластиковой авоське, с которой я «пересекал», как в то время казалось, навсегда границу. Спустя много лет мне пришло большое письмо от моего друга Жени Есауленко: «Сразу после твоего отъезда стали ходить легенды о том, что ты безумно богат, а богатство свое ты сделал, как объясняют, на средневековых рыцарских тарелках., они все были кривые и погнутые, и таможенники пропустили: они не поняли, что это тарелки, сделанные из платины. А когда ты въехал во Францию – сразу их продал, и на тебя свалились такие деньги, что можно было покупать замки и разъезжать в каретах по Парижу». (А я начинал свою эмиграцию в полной нищее, и жил в первые годы очень бедно – М.Ш.) И тогда я вспомнил тарелочки Якова Семёновича!
Ю.Г. Символический эпизод. Мне кажется, те философские глубины, которые нес в себе Друскин, оказались вам близки, и вы вместе с пластиковыми тарелочками вывезли и его метафизический взгляд на мир. Например, ваши «Ангелы смерти» напрямую, как мне кажется, связаны с обэриутской темой «вестников». Для Друскина тема «вестников» была особенно важна. У него есть работы, которые посвящены им, и именно он, как явствует из «Разговоров» Липавского, навел Хармса на размышление о посещениях «вестников».
М.Ш. Та живопись, которая господствовала в андерграунде 60-х годов, была чужда Якову Смеёновичу. Даже мне в те годы было понятно, что его восприятие мира, параллельных миров, о которых мы говорили с ним, настолько отличается от мелколитературной образности, которой была насыщена подпольная жизнь Петербурга, что о многих художниках он предпочитал не говорить. Мои работы ему, возможно, нравились своей меланхоличностью. Его тарелки, с которыми он прошёл полжизни, и до того, как я их у него выклянчил, присутствовали в моих натюрмортах. Мир этого аскетизма красок и аскетизма предметов был нам обоим близок.
Его философские книги почти никогда е оформлялись в нечто целое. Но если оформлять отдельные главы философских трудов Якова Семёновича, то я смело мог бы поставить к ним в качестве заставки именно «Ангелов смерти». Ничего на сегодняшний день, ни в то время не было ему так близко, как эти образы, существующие на грани реальности и ускользания. Для меня именно «Ангелы смерти» являются наиболее серьезными работами в последние годы. Я очень жалею, что этот человек ушёл, хотя твердо знаю, что он их, наверняка воспринял бы. И твердо знаю, что он и сейчас воспринимает их…
Фото 1965 г. – С.Сигитова
1975-го – Л.Лубяницкого
http://librarystd.ru/myfiles/МОСКОВСКИЙ%20НАБЛЮДАТЕЛЬ%201996%20№5-6.pdf

Работа в галерее «Дом Нащокина», которая истово проводит в жизнь политику возвращения художников-изгнанников на Родину, я месяцами рассматривала серии акварелей Михаила Шемякина «Ангелы смерти». Они заставляли вспомнить «вестников» – фантастический образ из произведений Хармса. Именно эти мрачноватые работы казались самыми существенными на выставке Шемякина
Облако тегов:
IATC, Антисобытие года, АРТ Корпорейшн, Беларусь, ГИТИС, Гоголь-центр, голосование, гранты, Дальний Восток, Евгений Миронов, заявление, Золотая маска, Кибовский, Кирилл Серебренников, Комсомольск-на-Амуре, Константин Райкин, Координационная группа, лекция, Министерство культуры, Минкульт, московский Департамент культуры, Никитинский театр, Новосибирск, новые члены АТК, Ольга Любимова, Открытое письмо, письмо, Полицейское насилие, премия, премия АТК, Просветительская деятельность, Протесты, Реальный театр, режиссер, Санкт-Петербург, Седьмая студия, Сергей Афанасьев, Сергей Левицкий, Серебренников, следственный комитет, Событие года, солидарность, Софья Апфельбаум, Спектакль года, СТД, суд, театр Современник, ТЕАТР., Театральная Школа Константина Райкина, театральные СМИ, ТЮЗ, Украина, фестиваль, хроника, цензура, Человек года, чувства верующих, Школа театрального блогера, экспертиза, Юлия Цветкова, Юлия Цветкова, режиссера, Якутия IATC, Антисобытие года, АРТ Корпорейшн, Беларусь, ГИТИС, Гоголь-центр, голосование, гранты, Дальний Восток, Евгений Миронов, заявление, Золотая маска, Кибовский, Кирилл Серебренников, Комсомольск-на-Амуре, Константин Райкин, Координационная группа, лекция, Министерство культуры, Минкульт, московский Департамент культуры, Никитинский театр, Новосибирск, новые члены АТК, Ольга Любимова, Открытое письмо, письмо, Полицейское насилие, премия, премия АТК, Просветительская деятельность, Протесты, Реальный театр, режиссер, Санкт-Петербург, Седьмая студия, Сергей Афанасьев, Сергей Левицкий, Серебренников, следственный комитет, Событие года, солидарность, Софья Апфельбаум, Спектакль года, СТД, суд, театр Современник, ТЕАТР., Театральная Школа Константина Райкина, театральные СМИ, ТЮЗ, Украина, фестиваль, хроника, цензура, Человек года, чувства верующих, Школа театрального блогера, экспертиза, Юлия Цветкова, Юлия Цветкова, режиссера, Якутия
Журнал "Театр"

Петербургский театральный журнал

Музыкальная критика

Современные русские композиторы

Ассоциация музыкальных критиков